О великом архаике и модернисте…

Общество 26 Ноя 2018 12:28
0 отзывов

Чингиз Айтматов для нас, кыргызов – явление исключительное.   Трудно иногда вообразить, что народ дал миру такого гения, сам находясь еще на пути определения своей идентичности в условиях современного мира. Корни нашего народа уходят в тысячелетия, его неиссякаемая мудрость и жизнелюбие пропитаны веками борьбы за право быть и жить. Но правда заключается еще и в том, что кыргызское общество еще растет, и бог его знает, когда оно еще вылечится от трайбализма, регионализма и признаков неофеодализма.

А между тем Айтматов уже становится историей – его 90-летие отмечается страной повсеместно — в школах, ВУЗах, на театральных подмостках, круглых столах, форумах… Слышатся в выступлениях и речах одни и те же эпитеты-великий, выдающийся, гениальный, наша гордость…  Как похожи все выступления, интервью накануне юбилея…

Но в чем его величие, каким мы знаем Чингиза Айтматова, прочли ли мы его осмысленно, поняли ли? Или он велик для нас своими званиями, регалиями, наградами? Хочется, чтобы наш соотечественник понимал, за что мир любит Айтматова, за что почитает его классиком литературы, и сам стал частичкой миллионов людей со всех уголков земли – истинных поклонников и почитателей   творчества Айтматова.

Известный поэт, литературовед и критик Дмитрий Быков в своих знаменитых «Ста лекциях о русской литературе 20 века» рассказал о сотне литературных шедевров. Один год — одна книга — одна лекция.

Elgezit.kg начинает публикацию материалов, приуроченных к приближающемуся юбилею классика мировой литературы. И представляет выдержки из того, что рассказал Д.Быков о романе Чингиза Айтматова «И дольше века длится день».  Именно рассказал, поскольку цикл состоял из онлайн-выступлений, этаких уроков литературы, на tvrain.ru.

У нас сегодня сложный разговор, мы добрались до 1980 года и до очень непростого романа Чингиза Торекуловича Айтматова «И дольше века длится день». Книга эта была напечатана сначала под названием «Буранный полустанок», а впоследствии главное, основное название «И дольше века длится день», взятое из стихов любимого Айтматовым Пастернака, было восстановлено. Правда, как мне рассказывал Айтматов, ему пришлось соврать, что это не сама пастернаковская строчка, а из шекспировских переводов. «Ну, если шекспировских, тогда ладно». Хотя на самом деле это из последнего стихотворения Пастернака, из «Солнцеворота».

Автор предсказал то, как память оказалась за колючей проволокой, как воинственность людей встала на пути просветления, как общество забыло свои самые страшные преступления. Эта книга содержит в себе разные истории — одна о создании идеальных рабов с помощью промывки мозгов, другая о контакте астронавтов с пришельцами с мирной планеты Лесная Грудь, и другие. Они благодаря фантастической изобразительной силе Айтматова лишают читателя и сна, и аппетита, ставят его перед тем, на что он не хочет смотреть, что не хочет помнить и знать.

Айтматов до этого романов не писал, и, в общем, определенная привязанность к жанру короткой повести сказалась здесь. Я и до сих пор думаю, что Айтматов не был романистом. Он был писателем фантастической изобразительной силы, невероятной, он умел так написать, что действительно отбивал у читателя и сон, и аппетит. Во всяком случае, легенда о манкуртах в этом романе написана так, что невозможно избавиться от мигрени потом долгое время. И Айтматов с гордостью потом сам рассказывал о том, что у него добрый месяц взяла работа над этим текстом.

Но при этом, невзирая на свою фантастическую изобразительную силу, Айтматов, конечно, на коротких повестях, на коротких дистанциях был сильнее.  Удивительно, что Айтматов взялся за эту книгу уже довольно зрелым писателем. Ему было за пятьдесят, он был лауреатом всех возможных премий, включая Ленинскую, главным среднеазиатским литератором, но тем не менее он долго копил идеи, впечатления, чтобы к этому роману приступить.

Распадается она (книга) на несколько составляющих. Это история Едигея Буранного, который работает на крошечном разъезде, это история контакта земных космонавтов с пришельцами с планеты Лесная Грудь и это архаическая часть, «Белое облако Чингисхана», которая как легенда должна была входить в роман, но она его и так разрывала, становилась слишком большой. В результате Айтматов выделил её в отдельную повесть, в романе осталась только легенда о манкуртах.

Вот надо понять примерно, в каком историческом контексте эта вещь появилась и какую функцию она несла. Вообще я должен сказать, что семидесятые годы, начало восьмидесятых ― это время в интеллектуальном отношении трудное, время бурное. На доске стояла комбинация с очень неочевидными продолжениями, и поэтому говорить о деградации, об упадке советского проекта в это время трудно. Наоборот, самые сложные и самые интересные вещи появляются: лучшие спектакли Любимова, лучшие фильмы Тарковского, как «Сталкер», например.

Ну и у Айтматова это, конечно, вершинный взлет ― этот роман при всех его недостатках. Но темы, которые этим романом затронуты, лежат в русле тогдашней наиболее актуальной дискуссии ― дискуссии о модернизме и архаике.  

Икона и авангард очень часто смыкаются, и роман Айтматова, конечно, по сути своей роман модернистский, модерновый роман с очень современными техниками. В некоторых отношениях этот роман до сих пор остается прорывным, потому что тогда, кстати, метод сожженных мостиков между частями текста, метод соотнесения между собой совершенно разных фрагментов, между которыми возникают разные ассоциативные связи, был в большой моде. Окуджава так написал «Свидание с Бонапартом», Стругацкие так написали «Отягощенных злом». Три разные истории в одной матрешке, которые образуют сложные ассоциативные связи. Конечно, как принято ныне говорить, имплицитные, полускрытые, но тем интереснее их выявление.

— …Тема романа вовсе не в том, что надо хранить традицию и надо хранить историческую память. Тема эта в том, что советский проект обречен, стирая из памяти самое страшное, самое злое. Вырастили манкуртов, которые не помнят, как всё было. Манкурт ― это выдуманное Айтматовым, Айтматов всегда с такой немножко наивной гордостью, ― в нем было это очарование наивности, которое он пронес через все годы своей жизни и работы. Я много с ним общался, по крайней мере, пять серьезных разговоров у нас было. И вот я вспоминаю, как Айтматов в самолете ― мы вместе летим в Баку ― мне рассказывает, что он два раза умудрился придумать народную легенду. Сначала он придумал «Пегий пёс, бегущий краем моря». Ему Владимир Санги, писатель-чукча, рассказал о такой пегой скале на бегу, и он раз ― и придумал эту историю про мальчика с рыбаками. «Пегий пёс, бегущий краем моря» ― самая поразительная его повесть семидесятых годов, как мне кажется.

А второй раз он придумал манкурта. Этого не было, он говорил: «Я и рад бы, чтобы это было, но народ этого не выдумал, это выдумал я». Там действительно очень страшная история, история о том, что пленных солдат превращают в рабов, а для того, чтобы они превратились в рабов, надо стереть им память. А для того, чтобы стерлась память, их подвергают ужасной пытке: им надевают такую шапку из сырой кожи и кладут на солнцепек. На солнцепеке эта кожа сжимается и железным обручем сжимает голову. Девять из десяти умирают, а десятый становится идеальным рабом, абсолютно послушным.

И вот манкурт ― это же не символ разрыва с традицией, это не символ исторического беспамятства. Это конкретный символ человека, который забыл самое главное. Конечно, когда Айтматов говорит об этом, он имеет в виду общество, забывшее свои самые страшные преступления. Вот когда главный герой, Буранный Едигей, едет хоронить Казангапа, своего друга, который его, инвалида, пригласил на разъезд и дал ему работу, он вспоминает всю жизнь.

Он вспоминает Абуталипа, которого ни за что увезли, только за то, что он партизанил в Югославии, а с Югославией испортились отношения. Его увезли и замучили, а вдова его долго потом ещё ждала. Он вспоминает все притеснения, весь голод, все обиды, которые эта власть безо всякой необходимости наносила хорошим, преданным людям, наносила этим кротким киргизам. Множеству, ещё и русским тоже, которые там обитали. Наносила людям, которые ничего дурного не хотели. А мы, как манкурты, это забываем, мы живем с обручем на голове. Не случайно первое название романа было «Обруч», но потом Айтматов от него отказался.

Самое здесь интересное то, что, конечно, по поэтической своей мощи эта книга не имеет себе равных. Как мы знаем, в этой легенде про манкурта мать приехала к одному из манкуртов и нашла его. Он её не узнал, ему сказали, что она хочет ему отпарить череп, а это самое страшное для манкуртов. Снять эту шапочку с головы, отпарить. Они этого жутко боятся, вообще прикасаться к голове манкурты никому не позволяют, она у них чудовищно болит до сих пор. И когда мать ещё раз к нему подошла, он её стрелой убил. Но её платок продолжает вокруг него кружиться и кричать: «Вспомни своё имя, вспомни своё имя!». Как птица, вокруг него летает этот платок. Жутко написано. Надо сказать, что Айтматов действительно, когда хотел, так уж он из читателя слезу коленом выдавливал.

Когда Едигей скачет на черном верблюде во время запуска ракеты рядом с таким условным Байконуром и всё вокруг него грохочет, земля содрогается, ему кажется, что рядом с ним летает этот белый платок и кричит: «Твой отец Доненбай! Твой отец Доненбай!», то есть «помни вот это своё». И это жуткая сцена.

В чем, собственно, коллизия романа? Что он везет Казангапа хоронить, а кладбище огорожено колючей проволокой из-за космодрома, туда нельзя больше проникнуть, нельзя больше там похоронить мертвецов. Он говорит: «Ну как же можно уничтожать кладбище? Надо пойти к начальникам, надо, чтобы все люди им объяснили». А объяснить ничего нельзя, никто ничего не хочет понимать.

И вот то, что кладбище обнесено колючей проволокой, было одним из самых страшных символов поздней советской империи. Память была за колючей проволокой, нельзя было упоминать о страшном, о главном. Выросло поколение манкуртов. Сегодня вот эти манкурты при опросах общественного мнения голосуют за Сталина и говорят, что и войну мы с ним выиграли, и 70% за него. А если бы им кто-то сказал правду, они этого категорически не хотят, потому что это для них всё равно что отпарить голову. Для них это прикосновение к травме, которая живёт где-то ― и ладно, и больше нельзя её трогать.

—  Естественно, там открытый финал, потому что во время запуска этих убийственных ракет в космос там происходит фактически катастрофа. Они бегут рядом, человек, верблюд и собака, черный верблюд Каранар, Едигей и его пес. Они убегают, как дети, бегущие от грозы, спасаются от всего этого ужаса. И непонятно, собственно говоря, выживет он или нет. Сам Айтматов говорил: «Едигей умереть не может, конечно, я бы никогда не посмел убить Едигея». Конечно, всё кончилось благополучно. Но когда это читаешь, возникает стойкое ощущение, что пришел какой-то последний апокалипсис, что мир содрогается и гибнет.

Тем интереснее догадка Айтматова о том, что космическая станция «Паритет» ― российско-американская, советско-американская. И обе стороны, и советская, и американская, наносят вот этот ужасный залп по будущему, потому что боятся будущего. Боюсь, что в полной мере это пророчество Айтматова можно оценить только сейчас.

Роман был напечатан с огромным трудом, прошел, обдирая себе бока, после этого получил все возможные награды и очень триумфальное критическое обсуждение. Множество спектаклей шло по нему, и он остался одним из самых ярких произведений позднего Советского Союза, после чего начал сбываться и манкурты взяли всю власть. Как это ни ужасно, но приходится согласиться, что Чингиз Торекулович Айтматов, великий архаик и модернист, был еще и замечательным пророком.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Внимание: Ваш комментарий будет опубликован после модерации администратором сайта.